*

рэ

Намедни мой старый друг Жан позвал меня на субботнюю демонстрацию в центр Парижа. Никогда не любивши больших и шумных масс, об одной мысли простоватого рассудка, я деликатно начал было отказываться. Однако Жан меня звал достаточно усердно, приводя в побуждениях и солнечную погоду, и воздух утренней свежести, и едва проснувшихся очаровательных девушек, и бесплатный кофе. Поправив друга, указывая на подкрашенную воду взамен достойного кофе, я все-таки согласился. С чего вдруг, сам не пойму. А что, подумал я. Лето идет к концу, а в жизни столько всего меняется, почему же и не пойти мне с ним?

Одевшись тепло, в уже осеннем пальто, спрятавшись в шарфе, с зонтом-тростью и карамелькою в кармане, я пошел к девяти утра на демонстрацию у дворца правосудия. Встретил Жана. Спросил, наконец, его, чему же все-таки посвящен скромный тихий бунт парижан?

- Ты что ж, не знаешь? Не слышал? Не читал? В индийских племенах вспыхнула гражданская война! Мы категорически против нее!

Почему? Зачем? Я спросил у Жана название племени. Он не смог ответить. Тогда я попросил его хотя бы указать, где его стоит искать обывателю - на севере или же на юге. И тут друг не нашелся, что сказать. Мы пожали плечами. Я взял у него из рук свежую сигарету. Ее привкус напоминал мне вкус хорошего итальянского кофе. Мы молча шли. Я долго думал, почему все эти люди так переживают о неизвестном племени. Ведь своих проблем здесь, в Париже, намного больше!

Они несли плакаты, газетные вырезки. На нескольких языках. Я отметил, что тема весьма распространена и насущна. Однако же чего хотели эти невыспатые люди, понять я не мог. Не смог.

И вот вдруг взгляд мой упал на маленького мальчика. Тот нес скромный плакат:

"У МЕНЯ ДОМА РАЗБИТО ОКНО. Я ЗАМЕРЗАЮ ПО НОЧАМ. ПОМОГИ МНЕ."

От удивления я резко остановился и чуть не прожог Жану пальто. Я подошел к этому мальчику и спросил, где он живет. Он показал на другую сторону реки. Я попросил его отвести меня к нему домой. Через пять минут мы были там. Дом был старый, уже разваливающийся. Семья у мальчика была бедной. У него были лишь мать и младший брат. Дома у них было очень просто, но все убрано, все чисто. Его мама - Рамона - была очень приятной женщиной. Она меня радушно встретила и стала извиняться за сына. Она напоила меня чаем. Я настоял на том, чтобы она показала мне окно. Роскошное барочное окно и правда было все выбито. Я распрощался и отправился к Жану.

Через четверть часа я уговорил его, и мы, вооружившись своими домостроительными орудиями, отправились покупать стекло у стеклореза за углом. Купивши стекла, я повел Жана к мальчику домой. Жан был хмур, но Рамона ему понравилась, а дети его значительно развеселили. За три часа мы вернули окну прежнюю красоту и изящество эпохи барокко. Рамона накормила нас скромным ужином и угостила кофе. Надо сказать, отменным.

Я вернулся вечером домой. Я подумал, что мы с другом сделали сегодня совсем небольшое, совсем крошечное хорошее дело. Но во тьму раз более полезное, чем животное течение бездумной остервеневшей толпы в центре Парижа.
*

(no subject)

Здравствуй, дорогой дневник.
Осень вошла теперь в привычку, и уже, кажется, ноябрь. Мои университетские занятия по-тихоньку сводятся к микробиологии и медицине. Постепенно остается только самое важное и самое нужное. Мне посчастливилось устроиться работать в цитологическе отделение физиологического института. У меня очень интересная тема для выпускной работы. Объектом исследования нашей лаборатории являются "ангельские клетки". Эти клетки способы разрушать патогенные бактерии путем самопожертвования. Еще их иногда называют величественно "guardians of organism". Но, к сожалению, очень часто эти клетки оказываются инактивными, и потому зараза разрастается.

Моя скромная задача в этом великом исследовании (которое ведется уже более тридцати лет) заключается в синтезе химического красителя, который бы позволил наблюдать эти клетки в микроскоп. Причем такого, который бы менял окрас в переходе от живой к мертвой клетке.

Сейчас я многое читаю по этой теме и жду реактивов. Реактивы должны уже вот-вот прибыть из Английкого Королевкого Общества Медицины. Надеюсь, скоро закипит работа.

Тем временем воспитываю юных химиков в своей эколь. Разработал уже четкую программу для этих целей, прибрался в школьной лаборатории и настроил там все на свой лад. Дети в восторге!

А иногда еще хожу в Лувр, в новый корпус, открытый буквально этой осенью. Там я слушаю очень интересные лекции по современной архитектуре.

У Вас как?

*

soci

Давеча сел я выпить кофею и листнуть пару-тройку газет, как наткнулся на интересную статью, которая погрузила мой разум в продолжительные размышления - столь долгие, что последние капли божественного напитка пришлось потреблять в охлажденном виде.

Речь идет о тех самых парижских «бунтарских псах» - не буду даже писать собственной рецензии, а просто приведу статью целиком:

«"Бунтарских псов" посадили на цепь.
ПАРИЖ. 19 13/IX 12

Сегодня французский народ негодует. К смертной казни приговорены четверо молодых людей из буржуа. Но за что? За попытку свержения власти! Однако.. верно ли сие?
Окунемся в прошлое. 1910 год. В темных подвалах Парижа четверо юношей, с горячей кровью и об одной мысли, собираются вместе по вечерам. Они шепчутся, пишут манифесты, рисуют схемы города и вынашивают План. Их идея - горячая, остротрепещущая, юношески утопичная - как плесень - пускает корни и медленно растет по всему городу. О них узнают на литературных вечерах, в театрах. В синематографе. В ресторанах..
Юноши - театральные критики. Их слово остро и дерзко. Их внешность заманчива. И потому - их слушают и верят. Они вдруг пишут стихи и на площадях, по вечерам, пред малыми группами людей их декламируют. Слова их плавны и изящны, однако же в каждой строке кроется бунт против президента. Их запоминают по выходкам необычайного характера: говорят, что это они подожгли Гран Опера, их видели убегающими после взрыва на площади Бастилии, это они посмели залезть нагими на Эйфелеву башню и именно ими был разыгран спектакль, после которого судьба их перешла в руки власти.

Дело было в начале мая. Шла вечерняя воскресная служба в Соборе Парижской богоматери. Над городом собирались тучи, вдруг началась буря - страшный ливень стучал по стеклам, раскаты грома заглушали орган. Внезапно двери собора распахнулись и внутрь порвались «бунтарские псы», разукрашенные в клоунов. Кто на чем - на моноцикле, на ослике, кувыркаясь - они медленно пробирались к алтарю, издавая непристойно веселящие звуки, обыкновенно слышаемые на цирковых представлениях. Сквозь эти призвуки, они громко и четко читали стихи - быстро, едко, кратко. Каждое четверостишье заканчивалось словами «господин президент, дай нам свободы жить». Возмущенная публика начала протестовать, однако же шум ее гасился громом. В толпе людей нашлись - причем не мало - тех, кто поддержал «псов» и стал выкрикивать им в такт. Когда юноши достигли алтаря, их уже схватили жандармы.

За нарушение целостности государственной веры их приговорили к смертной казни. Но дух их идей растет в других поэтах, актерах, композиторах, политических деятелях. Их воспевают и молятся на них. Их имена пишут на домах, на соборах, на столиках парижских кафе. О них пишут в периодике и даже за рубежом. Их требует отпустить, ведь свобода слоя их обязана каждому гражданину! И - как говорит народ - они вольны шептать что угодно и в церкви и вне ее.

Но никто не говорит о великой французской культуре. Упоенный бунтарским духом народ Франции готов продать за копейку нашу с вами культуры - церковный обряд, обычаи терпимости, уместности сказанного. И самое пошлое во всей этой ситуации это то, что издревле благие идеи государствосовершенствования в юных сердцах на нашем веку вылились в полном отрицании культуры как таковой. И, господа, это стыд и позор нашему народу. Нельзя построить новое, мудрое государство, не оглядываясь на его культурные обычаи.

Поэтому «псов» было решено наказать. Верно ли, неверно - решать тебе, читатель.»
*

soci

Испорченный обществом Марлинэ робко шел вдоль набережной. Рассвет намеревался уже произойти, однако темень пока что продолжала окутывать дорогу путнику. Минуты через три Марлинэ вышел на главную улицу и побрел по направлению к замку. Хотя он знал, что сегодня в замке не будет ничего интересного, внутренний голос подсказывал, что что-то там его ждет. Слушаясь шепота изнутри, Марлинэ упорно шел к цели.

Ворота замка были закрыты, однако же путник знал - попасть внутрь нужно прямо сейчас. Он повернул налево и побрел по тропинке вдоль каменной стены. И, да, вскоре он обнаружил небольшую дыру, окруженную кричащими кусками камня. Марлинэ потребовалось аж семь минут, чтобы пролезть вовнутрь: он долго примерялся, непрестанно озираясь по сторонам в ожидании нападения охраняющих порядок рыцарей.

Оказавшись внутри, Марлинэ тут же понял, куда надо идти. Идти надо прямо: у подножья флигеля виднелось небольшое разбитое окошечко, из коего сочился свет. Марлинэ, достигнув цели, сел на карточки и стал ждать. Ждал он недолго - не более двадцати минут, однако за это время солнце уже успело проснуться и стало
потихоньку освещать город. Настолько, чтобы нельзя было не заметить Марлинэ. Но тот стал уже совсем покоен - тело немного расслабилось, мыщцы лица бесдыханно улеглись спать, лишив его напуганно-искревленного выражения.

На двадцатой минуте из окошка вылез кот, мурлыкнул, потянулся и устроился на коленях Марлинэ. Юноша улыбнулся коту и стал его гладить по шерстке. Кот был рыжего оттенка, кудрявый, с короткой шерстью.

- Ну, что, Маррлинэ, есть какие новости? Чего хоррошего рраскажешшь?..
- Марэ искать радостный источник и найти его.
- Маррлинэ молодец. И где же наш рррадостный источчник?
- Марэ найти его у речки. Но там жить общество, общество портить Марэ.
- Да ужж, знаю. Общщество черрвь. Нас оно не рррадует. От него даже рррыбки не получишшь.

Кот нахмурился, словно вспоминая что-то неприятное, а зачем безнадежно вздохнул.

- Ну, что жж, Маррлинэ, веди меня к нашшему рррадостному источчнику.

Марлинэ усадил кота на плечи и пошел обратно. Когда он вылезал из стенной дыры, один из охранников заметил его и окрикнул. Однако Марлинэ шел вперед, к реке, не подавая признаков осознания. Охранник бросился бежать за ним, но вдруг понял, что перед ним никого нет. Он ошарашенно огляделся по сторонам - пусто. Загадочный молодой человек исчез.

Тем временем Марлинэ вновь достиг того самого места, откуда ушел посреди ночи. Там, среди деревьев виднелась труба, из которой текла струйка красной жидкости. Затем она впадала в другу трубу, перпендикулярно врытую в землю, и, если Марлинэ не ошибался, далее вытекала уже прозрачной из под камня на пол метра ниже, впадая в речку.
Мурлыча, кот слез на землю и подошел к первой трубе:

- Ну, что, Марррлинэ, где жже твое общщщество, ммммр?
- Вы заглянуть внутрь труба как и Марэ делать обычно. Там Вы найти общество, господин Ко.
- Ну, что жж, пойду, загляну, как ты говоррришшшь.

Кот на всякий случай потянулся, зевнул, почесал за ухом, и, не торопясь, гордой походкой пошел в трубу, аккуратно ступая в кровавую жидкость и каждый раз слегка отряхивая лапы. Поначалу было темно. Но вскоре он стал различать грустных людей. Они сидели, прижавшись к стене трубы. Кот тихо спросил:

- Ну, что, люди, ррыбешшочкой не ррррасщщедритесь?..
- У нас нет еды, кот. Уж прости нас. - ответил один из мужчин.
- Ну, ччто сказать, не удивил ты меня, человек. Ну, и что жж вы здесь сидите все?
- Мы испорченное общество, - отозвалась девочка лет пятнадцати. - Нас наказала природа. Теперь все мы сидим нагие, в крови и ничего не делаем. Не едим, не пьем, не работаем, не отдыхаем.
- Интеррресно.. - проурчал кот. - Ну, и за ччто жже вас наказала прррирррода?..
- Тяжело признаваться, но мы ее почти погубили. - начал другой мужчина. - Но, понимаешь, кот, не только ее мы погубили, но и себя. Мы развивались, как нам казалось. А на самом деле  мы выращивали медленную смерть в каждом из нас.
     Мы строили заводы, фабрики, летали в космос, создавали микрочипы, мы выращивали искусственные организмы. И однажды появился страшный вирус. Никто его не замечал, наверное, лет десять. Изредка у людей рождались мертвые дети, которые изливались кровью. Никто не мог понять, что это.
     Потом ученые нашли в крови частички нового, доселе невиданного вируса. К тому моменту, когда они поняли, что он неизбежно вызывает смерть всех младенцев, вирус уже распространился по всему свету. Через три года все рождаемые дети были мертвы и истекали кровью. Ученые всего мира искали противоядие, однако вирус менял человеческий геном, а приспосабливаемость его была невероятна.
     Тогда правительства всех стран объединились и решили построить огромную трубу, в которой будут хоронить всех младенцев. А рядом - изолятор для больных. Так и было сделано. Все мертвых младенцев свозили в эту трубу. Вскоре в одной стране создали вакцину. Но ее было так мало, что за пределы страны нельзя было ее вывозить. Правительство могло отдать вакцину всему миру. Но оно предпочло ей шантажировать. Страны начали играть на деньги. Затем на города.     
     А потом началась война за эту вакцину. И через три месяца одна страна скинула на другую четыре атомные бомбы. Взрывы сотрясли всю Землю, начались катастрофы, цунами, взрывы атомных станций. За считаные часы погибли почти все. А кто остался жив - побежали в эту непроницаему трубу, спастись от природных бедствий и радиации. И вот теперь мы здесь - сидим нагие в крови наших младенцев. И ничего не можем сделать.
- Интерресно.. Ну, что жж, стало быть, люди, ррыбки у вас так и не найдется? - отчаялся кот.
Мужчина опустил голову.
- Нет, кот.
- Уж прррав Марлинэ, испорррченное вы общество, ррраз уж и рррыбы у вас нет.

Кот ехидно раскланялся и выполз наружу. Лизнув руку Марлинэ (тот не скрыл улыбки, обрадовавшись возвращению кота), он пошел умыться у чистой воды. За делом кот рассуждал:

- Знаешь, Маррлинэ, что самое поганое в этих безррыбных людишках?
- Нет, господин Ко, Марэ не знать этого.
- Самое поганое не то, что у них нет выхода. Самое поганое то, что они его не видят. И не хотят видеть. Посмотрри на меня, Марррлинэ! Я уже месяц без единой ррыбешки. А ничего, жжживу и пррреуспеваю. Там молока дадут, здесь укрраду кусочек хлеба. А все почему?
- Потому что господин Ко - кот.
- Ммммр, именно, Марлинэ, именно!
*

К.R.

Недавно в подарок мне из царствующего града Москвы пришла наисовременнейшая фотографическая камера с набором аргентумных солей и фиксаторов. Корпус и объектив изготовлены глубокоуважаемой компанией "SOFIA", видимо греческой, надо уточнить.


Дело в том, что минувшей осению 1911 я решил поучаствовать в интернациональном конкурсе архитектурной поэзии. Сам того не ожидавши, занял первое место и вскоре получил этот чудесный приз. Организовывало конкурс купеческое учреждение торговли фабриками и доходными домами Москвы "Пропетарий К.Р." Поискавши в периодике за последние годы, я обнаружил, что владеет учреждением Великий Князь Константин Романов (как Вы помните, известный своими стихами с монограммой "КР").


Фотоаппарат оказался верхом человеческой мысли! Мы с друзьями сразу же опробовали его на городе и в микробиологической лаборатории на препаратах наисвежайшей плесени!


*

aut

Вот я снова вожу пером по твоим страницам, дорогой дневник. Как обычно, на тебя совсем не хватает времени..

Этой осенью я перестал ходить в кружок японской философии - дорога занимает слишком много времени. Хотя, конечно же, не только в этом дело. Наверное, в какой-то момент я осознал, что я почти ничего от нее не получаю. Хотя, конечно, ее способность очистить разум от всяких мыслей, приглушить злость и снять усталость оставляет его привлекательным для меня и по сей час.

Выдавшиеся свободные вечера я занял другими делами.
По вторникам я хожу в колледжий, в коем учился сам еще несколько лет назад, заниматься с детьми, как я ее назвал, "прикладной химией". Дети там разные, по два-три человека каждый раз. Лишь одна девушка, почти выпускница, ходит исправно. Мы ставим разные опыты, связанные с тем, что они изучают, но все же акцент я делаю на приложение химической науки к обычному быту. В ближайшее занятие хочу принести туда микроскоп и провести скромную лекцию "введение в микробиологию". После занятий мы втроем с этой девушкой и преподавателем химии очень душевно пьем кофе, слушаем музыку с граммофона и обсуждаем всякие интересные вещи.

По средам, вечером, я хожу со своею давнюю подругою в Лувр. Еще несколько лет назад мы ходили вместе туда по воскресениям в испанский клуб. Что там, ведь именно на этих вечерах мы и познакомились! Теперь же мы ходим туда в клуб современной французской живописи. Занятия очень интересные! Они проходят в уютном лектории, в полутемени. Эти лекции имеют форму дискуссии - лектор рассказывает о творцах, показывает копии их картин, а тем временем слушатели задают вопросы или же выражают свои мысли.

По пятницам я хожу на дополнительные занятия по высшей математике, по тфкп. Но тут особо ничего рассказывать тебе, дорогой мой дневник, кроме того, что теперь я умею решать уравнения, где синус больше единицы, а экспонента отрицательна, или же находить значения таких чудных комбинаций, как i в степени i.

В оставшееся время я делаю блокноты, до ста листов в толщину, обложкою из натуральной кожи, кои затем продаю. И еще придумываю как делать интересные лампы, тоже для продажи.
Оставшееся от этого время я учусь. Учу свои технические науки, без коих мне потом никак. И одновременно с этим пытаюсь проводить исследование современной архитектуры сквозь призму общества, точнее наоборот, общества через архитектуру. В этом мне охотно помогает наша преподаватель общественной науки, с коей очень приятно вести диалоги об искусстве и прочем.

Бесконечно малое время, отделившееся от этих остатков, я трачу на синематограф. Пытался читать художественную литературу - но ее совсем не успеваю. А вот на кино иногда получается выкрасть времени.  По крайней мере, чувствую, что сейчас мне это необходимо.